«Через 10 лет роботы станут частью городской среды, и это уже вопрос национальной безопасности»

Сегодня российский рынок технологий проходит через этап фундаментальной трансформации: привычная модель международной экспансии сменилась острой необходимостью развития собственных технологий и поиска «национальных чемпионов» в критических отраслях — от микроэлектроники до робототехники. О том, как в условиях дефицита частного капитала и технологического разрыва находить и выращивать проекты, способные совершить отраслевой прорыв, рассказал управляющий партнер венчурного фонда «Восход» Руслан Саркисов в интервью генеральному директору Рексофт Консалтинг Андрею Скорочкину.

Тайм-коды:

Мир кардинально изменился с момента основания фонда в 2021 году, однако наша базовая установка на масштабные цели осталась неизменной. На старте мы запускались совместно с группой «Интеррос» с четкой идеей: инвестировать в российский диптех (deeptech) — глубоко наукоемкие проекты — с прицелом на международную экспансию. Наш фокус был направлен на команды с сильным ИТ-ядром и серьезным багажом НИОКР, которые могли бы развиваться, привлекая капитал для выхода на глобальные рынки, сохраняя свою российскость.

Текущая ситуация внесла серьезные коррективы, и сегодня наша стратегия сфокусирована исключительно на внутреннем рынке. Мы ищем компании, способные стать «национальными чемпионами» в своих нишах или занять лидирующие позиции в ключевых индустриях. Наша цель — найти проекты, способные полностью изменить устоявшуюся парадигму той или иной отрасли.

Если в 2021 году мы начинали с 10 миллиардов рублей инвестиционных обязательств группы «Интеррос», то сейчас в управлении компании находится уже шесть фондов. Мы привлекли капитал профессиональных рыночных инвесторов и выстроили мультистадийную модель. Она позволяет поддерживать проекты на любом этапе их жизненного цикла: от появления первых MVP до выхода на финишную прямую перед публичным размещением.

Мы занимаемся классическими венчурными инвестициями, но не используем стратегию Spray and Pray («Распыляй и молись»), когда инвестор без разбора вкладывает средства в десятки проектов в надежде на случайный успех. Наш подход к отбору целей предельно взвешен, а последующее участие в жизни компании — подчеркнуто активное.

При этом мы не вмешиваемся в операционную деятельность. У фонда нет задачи и ресурсов управлять внутренними процессами стартапа. Наше присутствие реализуется на уровне стратегического управления — мы входим в советы директоров, чтобы направлять развитие бизнеса.

Фонд берет на себя роль катализатора роста: мы помогаем с бизнес-девелопментом, решаем административные вопросы и помогаем в привлечении следующих раундов инвестиций. В наукоемких проектах показатель времени выхода продукта на рынок может исчисляться годами, наша задача — помочь команде выстроить ритмичное движение к ключевым технологическим KПЭ. Для нас это партнерство, которое по своей глубине и ответственности выходит далеко за рамки простого финансирования.

Задача поиска синергии в рамках финансово-промышленной группы существует всегда, но мы не ограничены только комплементарными проектами. Группа «Интеррос» — развивающийся организм, и то, что не интересно ей сегодня, может стать критически важным через пару лет. Пять лет назад никто не мог предположить, насколько востребованными станут большие данные.

Для наших портфельных компаний доступ к экспертизе и мощностям группы — колоссальная ценность. Это возможность быстрого пилотирования и тестирования продуктов, а также получение обратной связи от крупнейших заказчиков. Для нас это дополнительный рычаг развития бизнеса.

При выборе объектов для инвестиций мы ориентируемся на пересечение трех условий, которые можно представить в виде кругов Эйлера:

Именно в этой «зоне пересечения» находится, например, современная робототехника. С одной стороны, это неоспоримый мировой мегатренд: мы видим китайские заводы, функционирующие практически без участия людей, и гуманоидных роботов, которые уже сегодня демонстрируют поразительные возможности. Казалось бы, это идеальный сектор для вложений.

Однако в России мы сталкиваемся со специфическими вызовами. Уровень роботизации у нас пока остается минимальным: около 20 промышленных роботов на 10 тысяч рабочих мест, в то время как в Южной Корее или Германии этот показатель в 30−50 раз выше (от 700 до 3000 единиц). Почему так происходит? Все участники рынка стремятся к эффективности, но мы упираемся в классическую проблему «курицы и яйца». Мы не можем наладить серийное производство российских роботов из-за отсутствия собственной элементной базы (сервоприводов, актуаторов, редукторов), а разработка этих компонентов нерентабельна без гарантированного массового спроса.

На текущий момент бизнесу часто кажется проще и дешевле нанять линейный персонал, чем инвестировать в автоматизацию. Но ситуация меняется: количество квалифицированных кадров в экономике не растет, а задачи становятся масштабнее. Мы уже видим это на примере логистических центров: если раньше они полагались на труд мигрантов, то сейчас всё активнее переходят к роботизированным складам из-за дефицита человеческого ресурса.

Через 5−10 лет роботы-гуманоиды станут привычной частью городской среды. По нашим прогнозам, к 2035 году в стране может работать миллион таких машин. Если это будут исключительно иностранные (например, китайские) системы весом в 60−80 кг, это уже становится вопросом национальной безопасности.

Важно понимать, что такие роботы не просто перемещаются — они собирают, обрабатывают и передают огромные массивы данных. Существует риск наличия незадокументированных возможностей: мы не знаем, что произойдет с иностранным парком машин «по нажатию кнопки». Идея просто «натянуть» свой софт на зарубежное «железо» не решает проблему безопасности на фундаментальном уровне.

Именно поэтому такие техноемкие направления требуют широкой кооперации. Одной команде основателей или отдельному венчурному фонду не под силу сдвинуть этот пласт. Необходима синергия корпораций, институтов развития и государства для создания внутреннего спроса и проведения реальной индустриализации.

Биотехнологии и медицинские девайсы — это максимально перспективные направления, получившие мощный импульс благодаря искусственному интеллекту и вычислительным мощностям. Хотя циклы разработки в биотехе остаются длинными и капиталоемкими, мы выбрали для себя конкретные ниши: антитела, генная и клеточная терапия. Мы стараемся минимизировать риски и входим в проекты на этапе завершения доклинических испытаний. Мы не финансируем фундаментальную науку с нуля, но поддерживаем команды из НИИ и вузов, которые уже прошли ранний путь. У нас в портфеле более 10 таких компаний.

Это направление фундаментально изменит подходы к профилактике и лечению в ближайшие 50 лет. В России есть ресурсы для создания собственных препаратов, и здесь мы не находимся в роли догоняющих, как в микроэлектронике. В области генно-клеточной терапии мы идем вровень с миром и можем создавать оригинальные препараты. Это наш асимметричный ответ глобальным вызовам.

В области классических кремниевых технологий мы действительно отстаем на 20 лет, а возможно и более. Однако опыт последних лет наглядно подтвердил, что наличие собственной электронной компонентной базы (ЭКБ) — это вопрос национального выживания. Даже если по ряду позиций мы будем сохранять отставание, критически важно, чтобы эта база физически существовала внутри страны.

Нужно отдавать себе отчет в том, что венчурная экосистема в одиночку не способна вытянуть развитие электроники — это проект государственного масштаба, требующий участия крупнейших институциональных игроков. Тем не менее мы видим конкретные ниши, где венчурные инвестиции могут дать серьезный импульс. Речь идет о направлениях, где мы не пытаемся догнать уходящий поезд, а идем практически вровень с мировыми лидерами:

Здесь наше отставание составляет всего 5−8 лет. Путь в этих нишах уже проторен мировыми лидерами, и нам не обязательно повторять каждую их ошибку — мы можем использовать современный инструментарий и «срезать углы».

Безусловно, создать собственный литограф уровня ASML сейчас практически невозможно без кооперации сотен предприятий и миллиардных валютных вложений в R&D. Но наш фокус на дизайне и новых материалах позволит закрыть те ниши, которые станут фундаментом и опорой в момент, когда вся отечественная промышленность сделает шаг вперед.

Российская модель коммерциализации науки обладает своей спецификой: около 85% экономики так или иначе составляет госсектор. Это накладывает отпечаток на «чистое» рыночное плавание — мешают и особенности менталитета, и объективная нехватка частного капитала. Наш венчурный рынок сегодня составляет скромные 0,01% от ВВП, в то время как в США этот показатель близок к 1%. Чтобы достичь хотя бы среднеевропейских уровней, нам необходимо вырастить рынок в 10−50 раз.

Основной объем НИОКР в России сейчас сосредоточен внутри крупных корпораций или субсидируется государством. Главная проблема здесь — в «разрыве» на этапе дальнейшей коммерциализации. В советское время существовал ГКНТ (Государственный комитет по науке и технике), который обеспечивал централизованный заказ: наука работала в жесткой сцепке с интересами промышленности. Сегодня нам остро не хватает именно такой масштабной технологической стратегии или институтов, аналогичных американскому DARPA.

Системный подход DARPA — декомпозиция задач будущего, поиск наиболее эффективных команд и последующий выкуп интеллектуальной собственности (IP) или выдача прямых заказов — доказал свою эффективность на мировом уровне.

Нам нужны механизмы, которые позволят превращать научные разработки в востребованные рынком продукты, а не оставлять их на уровне отчетов о субсидиях.

Фундаментальная проблема нашего рынка заключается даже не в дефиците капитала, а в сложности механизмов «выхода» (экзитов). Для любого инвестора критически важно иметь прозрачную возможность вернуть средства с доходностью — либо через продажу стратегическому игроку, либо через биржевые инструменты.

Несмотря на то, что текущая высокая ставка ЦБ делает рыночную конъюнктуру непростой, капитализация российского фондового рынка по отношению к ВВП сейчас находится на историческом минимуме — порядка 25%. Это создает колоссальный потенциал роста: при неизбежном снижении ставки и возврате экономики к нормальным ритмам капитализация может фактически удвоиться.

Мы уже фиксируем изменение поведения частных инвесторов: состоятельные люди начинают пересматривать свои портфели, выделяя 10−15% под альтернативные инвестиции (Private Equity и Venture). Чтобы поддержать этот тренд, мы создали соответствующую инфраструктуру — платформу «Аврора» и специализированные ЗПИФ. Наша цель — обеспечить розничным инвесторам такой же уровень прозрачности, аналитики и отчетности, какой получают крупнейшие институциональные игроки.

Без экспортного потенциала любая технология обречена остаться нишевой и неконкурентоспособной. У нас есть направления, способные стать элементами «мягкой силы». Российский финтех уже считается одним из лучших в мире, есть сильные биотех-проекты.

Но моя особая ставка — на экспорт космических систем. В каждой стране есть свое космическое агентство, и хотя это настоящий rocket science, наша инженерная школа и накопленные эмпирические данные уникальны. Мы чувствуем огромный запрос со стороны многих стран на взаимодействие в этой сфере. Несмотря на инфраструктурные сложности с платежами, конкурентоспособная технология всегда найдет путь. Как венчурные инвесторы, мы обязаны быть оптимистами, и я смотрю в будущее с уверенностью.

Наши технические вузы по-прежнему выпускают креативных инженеров, способных мыслить нестандартно. Основная проблема — в нехватке предпринимателей, которые могут «запаковать» научную идею и на своей энергии дотащить ее до коммерческого продукта.

Сейчас появляется много стартап-студий и университетских акселераторов, и это дает плоды: молодежь начинает понимать, как презентовать продукт и поднимать деньги. Нельзя просто купить время за деньги — этот путь развития экосистемы нужно прожить физически. Но я уверен, что мы накопим критическую массу технологических предпринимателей.